Давным-давно, когда земля была еще совсем молодая, а все люди были одним дружным племенем, жил на свете один парень. Он был очень хорошим охотником и часто неделями пропадал в огромном лесу и возвращался с богатой добычей, которой племя потом питалось. Не было равных ему ни в силе, ни в скорости, зато был у него один недостаток. С рождения был он некрасив и часто над ним из-за этого подшучивали, а кто и откровенно смеялся.
В это же время жила в племени девушка по имени Ауву и не было ей равных в красоте. Даже звезды, выходящие по ночам на небо завидовали ее красоте и называли ее сестрой.
— Сестра, почему ты живешь среди смертных? Иди к нам, на небо. Здесь мы вместе будем гулять и петь песни, — говорили ей звезды.
Но Ауву не могла оставить родное племя и оставалась на земле.
И случилось так, что парень охотник влюбился в Ауву. Да так, что не мог ни есть, ни спать, а только лишь думал о ней. А она вовсе на замечала бедного охотника, ведь он был так безобразен.
Каждый вечер девушка с подругами выходили на поляну, что раскинулась недалеко в лесу и разводили костер у которого пели дивные песни и танцевали. Сюда приходил и бедный охотник, чтобы лишний раз взглянуть на свою возлюбленную, но не смел выйти в свет костра, чтобы ненароком не напугать девушек, а лишь прятался в зарослях.
И вот однажды, когда звезды вновь усыпали небо, девушки опять пришли на заветную поляну и развели большой костер. Девичий хохот царил на поляне.
Спев все песни и обсудив все новости, девушки решили немного порезвиться и попрыгать через костер. Они накидали в пламя много сухих веток, так что костер довольно заплясал в очаге. Дождавшись когда пламя немного подрастет, девушки принялись прыгать через него, соревнуясь кому удастся выше подскочить, над весело танцующим костром.
Настала очередь Ауву. Девушка оттолкнулась от земли и высоко-высоко взлетела над ней. Но не знала она, что коварные звезды только этого и дожидались. Подхватив Ауву под руки, они увлекли ее на небо, где она и осталась навсегда.
Луной теперь называют Ауву, которую украли звезды и которая каждый вечер выходит на небо полюбоваться на любимую землю.
А парень-охотник, так сильно любивший Ауву, был так неутешен в горе, что ушел в лес, где и поселился в грязной норе в дали от людей. Он перестал готовить себе еду и стал есть добычу сырой. Он перестал следить за собой и своей одеждой, так что та совсем обветшала и свалилась с его обросшего жесткой шерстью тела. Он забыл все человеческое, даже человеческая речь стала чуждой ему, но не мог он забыть лишь ту, которую украли у него звезды.
И по нынешний день потомки бедного влюбленного охотника живут на земле. Каждую ночь они долго смотрят на небо и ждут, когда на него выйдет Ауву. И когда она появляется на небосклоне, они долго зовут ее по имени:
— Ааауувуууууууууууууууууууууууууууу!

Вы видели хоть раз утренний туман? Когда все замирает и кажется, что само время радуется тому, что оно остановилось на это взглянуть. Когда солнце только начинает вылазить оттуда, где обычно ночует и лишь крик деревенского петуха в дали говорит о том, что жизнь продолжается. Такой туман опустился на землю и в этот раз, по-хозяйски развалившись на луге и уткнувшись в лес.
Сначала из леса раздался приглушенный говор, а затем из него же, опережаемые хрустом хвороста под сапогами вышли двое. Один чуть выше и шире в плечах, закинув за спину старенькую двухстволку, смолил цигарку. Другой был чуток ниже и до безобразия нескладный.
Выйдя из лесу и пройдя еще метров 10, они остановились и присели у почерневшего пня. Длинный опустил на землю ружье и откинул в сторону окурок.
Мужички долго сидели и смотрели, как алый раскаленный диск солнца лениво вылазит на светлеющее от того небо. Курили и просто смотрели в даль.
— Как мать-то? – спросил нескладный.
Длинный ему лишь кивнул, выражая что все, слава Богу, хорошо.
— Ну вот и отлично. Я тут знаешь что вспомнил? Помнишь у нас малина росла? – Он повернулся к длинному. — Помню, ты еще совсем малой был, мать вывела тебя на малину и говорит: «Вот, Мишка, смотри. Это ягоды. Красную можно есть, а зеленую нельзя». Ты запомнил и ходил сам ягоды рвать, тебе года два с половиной тогда было. Приезжаю я с покоса, а ты ходишь по огороду и плюешься. Подхожу посмотреть. А ты на малине красной не нашел, повернул голову, а рядом на картошке коларадов личинки сидят, краснющие. Ну ты и ходишь их в рот кладешь и потом выплевываешь.
Оба мужичка расхохотались.
— А помнишь как на речку камыш пошли ломать, а ты о него руку порезал? – вдруг оживился длинный.
— Шутишь что ли? Во, смотри! – собеседник поднял рукав, демонстрируя длинный шрам на руке.
Они вновь закурили по одной. По последней, больше не было.
— Миш, а Бог есть? – внезапно снова став грустным спросил нескладный.
— Да конечно ж есть, Гриш. Все верят, а ты разве не веришь?
— А вдруг врут люди-то?
— Да нет, братишка, не врут. Бог – это любовь. Вот так ищем его, ищем, бывает уже и забыли что и искали, а тут вдруг находим.
— И что, все находят?
— А ты внутрь себя посмотри-то. Бога искать вокруг не надо, его в себе нужно поискать. А если найдешь, то и жить становится легче. В ладу с собой, в ладу и с ним.
Нескладный вдруг вскочил с пня, отпрянул и резко обернулся к оставшемуся на пне.
— Ну, а если не могу я в ладу, не могу? Что тогда?
Его голос раздавался эхом в тумане, все гуще окутывающем их.
— Как не можешь-то?
Гриша осел на землю, мягко опустившись на колени. Руки повисли как плети.
— Сгнил я совсем, брат. Как пень этот сгнил, — тихо проговорил он.
— Да не ты один. Все гнием, тому и рады. Знаешь что меня больше всего поражает? Мы, человеки, все, что привыкли называть плохим, или даже злым, порождаем сами. Даже те, кто ищет Бога в себе, со временем начинают сами считать себя богами и творцами судеб, а разве может он тогда называться хотя бы человеком? Обидно. Просто привыкли сами себя обманывать. Я не говорю что я святой, сам много раз себя же в тупик приводил. Но, люди, ведь, нарочно не путают верно? Так почему же тогда так?
Гриша тихо плакал. Не пряча лица, не стеная и не всхлипывая. Он просто давал слезам течь по щекам и падать на пробивающуюся из под земли зелень.
Солнце поднималось все выше. Туман рассеивался. Михаил все так же сидел на пне, опершись на ружье и смотрел на горизонт.
Где-то за рекой, в деревне, залаял пес. Земля оживала в преддверии дня.
Гриша решительно встал с земли. Отряхнулся и поправил старую фуражку с треснутым козырьком. Откашлявшись и вытерев остатки слез он решительно посмотрел на брата.
— Ну, что? Давай.
Михаил медленно перевел взгляд. Как же он хотел спать. Медленно поднявшись, он подошел к брату и заглянул в полные уверенности голубые глаза.
В детстве они с братом могли разговаривать даже без слов. Довольно было просто посмотреть в глаза друг другу и все становилось ясно. Ясно было и сейчас.
Крепко обняв Григория, Михаил вернулся к пню. Проверил на месте ли патрон в ружье и взвел курок.
— Знаешь, Миш, быть может, не только мы всю жизнь ищем Бога, но и он нас тоже ищет. А когда мы встретимся, нам будет о чем поговорить. Прощай, брат.
Михаил отошел еще на пару шагов назад и еще раз посмотрел на брата.
— Прощай, — одними губами проговорил он и вскинул ружье.
Звук выстрела раскатисто пронесся по полю, перепрыгнул через речку и убежал в даль.
Солнце совсем уже выбралось на небо и начинало все явственнее пригревать. Туман все еще оставался кусками лежать на зеленевшем поле. Река неизменно спокойно текла, огибая село. Даже не верилось, что еще вчера в село, оккупированное полицаями под командованием Гришки Медведева, ворвался партизанский отряд, в котором состоял Гришкин брат Михаил.

Мы люди. Мы всего лишь люди.

Знаете, в детстве отец был для меня воплощение настоящего героя. Нельзя сказать чтобы он был высок ростом, или широк в плечах, но все, что он делал, казалось мне идеальным. Мне казалось… Нет, я точно знал, что мой отец лучше всех и знал, что когда-нибудь и я стану таким же идеальным как он, ведь мне так этого хотелось.
Отец всегда был рядом со мной и было очень здорово осознавать, что я именно под его защитой. Всегда было так, кроме того дня…
Когда мне было шесть лет, я, загулявшись, чуть не угодил под колеса автомобиля. Какой-то незнакомец в последнюю минуту успел, схватив меня в охапку, отскочить в сторону. Я был так напуган случившимся, что не мог сказать и слова, а незнакомец лишь широко улыбался и шутил. Я не запомнил его лица, запомнил только руку, за которую держался пока он вел меня домой.
Дома нас встретили родители. Мама плакала от счастья, а отец долго о чем то беседовал с моим спасителем на кухне.
Когда незнакомец ушел, отец вышел к нам с мамой. Он был очень грустный, но и одновременно счастливый. Он взял меня на руки и долго не отрывал взгляда от моего лица.
— Испугался, наверно? – спросил он, ласково щурясь. Так мог щуриться только он.
— Неа, — соврал я.
— А я всегда знал, что мой сын герой! – заявил отец маме и расхохотавшись растрепал мне и без того непослушный чуб.
Его не стало через 2 дня.
Он работал монтажником. На работе они крепили что-то на высоте и он сорвался. Приезда скорой он не дождался, скончавшись на руках своих товарищей.
Я на всю жизнь запомнил его слова «А я всегда знал, что мой сын герой!» и всегда старался сделать так, чтобы самому в этом не сомневаться. Эти слова помогали мне вставать с кровати и жить после развала Союза, они же помогали и потом, в Чечне.
Но с тех пор прошло много времени.
Шел дождь. Лето выдалось на редкость жарким и никто не ожидал, что осень наступит так скоро. Сверху громыхало и раскаты грома бархатно пробегали по серому небу.
— Черт, льет как из ведра, а я зонт дома забыл. Марк, ты взял с собой зонт?
— Что? – переспросил я, по привычке делая вид, что не расслышал.
— Я спрашиваю есть ли у тебя зонт? А то мы рискуем совсем промокнуть, пока дойдем до метро.
Я посмотрел на Игоря, всем своим видом выражая равнодушие к сказанному и выкинул окурок. Друг в ответ лишь криво улыбнулся и поправил сползшие на переносицу очки.
Постояв еще немного под козырьком здания, мы с Игорем, натянув куртки на голову, побежали к метро — благо, что не далеко — и влились в поток идущих оттуда и туда людей.
Уже сидя в вагоне и слушая равномерный стук колес я ощутил накопившуюся за день усталость. Здесь было так приятно и тепло, что меня быстро разморило и я на какой-то момент задремал.
Проснулся я лишь от осознания того, что сплю и открыв глаза заметил, что Игорь уже вышел, а голос кондуктора объявил, что я подъезжаю к моей станции.
Уже выйдя на улицу и пройдя довольно большое расстояние, я вдруг осознал, что что-то изменилось. Город всегда меняется после дождя, но что бы на столько…
Здания словно подтянулись, с них исчезла реклама и все выглядело как-то моложе. Даже люди и те выглядели какими-то другими что ли.
Да нет же! Вон и здание школы и этот уродливый дом, который всегда мне бросается в глаза. Но все как-то не так. Это все сумерки, определенно!
Группка молодых ребят, одетых в стиле шестидесятых годов с хохотом отпрянула в сторону и проводила меня взглядами. Хотя взглядами меня провожали и остальные прохожие. Должно быть волосы растрепались. Да нет, вроде все нормально. Должно быть это у меня развивается мания преследования.
С мыслью о том, что нужно меньше работать, я продолжил свой путь дальше. Но смутное чувство никак не хотело меня покидать. Ну и черт с ним! Пройдя еще пару кварталов, я забылся в мыслях. Ноги несли меня по знакомому маршруту на полном автомате и даже настроение начало подниматься и тут, когда я был уж в двух кварталах от дома я увидел мальчугана, совсем мелкого и головастого, со смешной курносой рожицей, обрамленной блондинистыми волосами.
Мальчишка совершенно без опаски шел к котенку, сидящему посреди дороги. Старомодно одетая женщина на противоположной стороне улицы что-то крякнула и замахала руками.
На мальчонку неслась «двадцать первая» «Волга». Кто не знает, это такой танк на колесах советского еще производства. Самое ужасное, что мальчик совсем не обращал на это внимания, а машина не сбавляла скорость.
Тело сработало на грани рефлекса. Моментально набрав скорость, я подбежал к мальцу, собрал его в охапку и одним прыжком отпрыгнул обратно на тротуар. Помнится, в Чечне мы так убирали зазевавшихся товарищей с линии обстрела. Хорошо, что былые навыки остались.
Сбежались зеваки. Малой ревел. Водитель «Волги» что-то бормотал про тормоза. Кто-то предлагал вызвать скорую, милицию и еще Бог весть кого.
— Не надо милиции! – резко отрезал я. От этих увальней в погонах мало толку, особенно когда все обошлось. С мыслью об этом я присел перед мальчишкой. – Малой, ты цел? Все хорошо?
Мальчишка убрал от уже натертых глаз кулаки и посмотрел на меня МОИМИ глазами!
Быть такого не может… Словно молния прошла по всему моему телу. Тени мыслей, обрели плоть и не требовали доказательств. Это был я! Этот мальчишка был мной! Только совсем еще маленький, смешной, с всклокоченными волосами и родинкой под правым глазом. Но как?
Не помня себя, я схватил маленького себя за руку и выдернув из толпы. Отведя к соседнему подъезду, я присел на корточки и посмотрел на мальца.
Красные от слез глаза. Чумазая мордаха. Что же мне с собой делать? В растерянности я просто сидел и улыбался, не зная что предпринять. Однако ответ пришел сам и я улыбнулся еще шире.
— Ну что, давай я тебя домой отведу, а то еще найдешь приключений на свою голову
Мальчишка немного недоумевая смотрел на меня красными от слез глазами и не мог ничего сказать.
— Так как зовут тебя? – спросил я у себя.
— Марк.
Сомнений не было.
— Ну что, тезка, держи мою руку и показывай дорогу, — сказал я и улыбнулся еще шире.
Я улыбнулся себе в ответ и шмыгая носом потянул за руку по прекрасно известному адресу, домой.
Мой родной двор встретил меня настольгияческим рычанием мотоцикла дяди Жоры. Детская площадка еще не была построена, зато на ее месте стоял турник, с собравшимися у него ребятами.
Поднявшись на второй этаж я и я обменялись улыбками и позвонили в дверь. Дверь открыла мама. Еще молодая и очень красивая.
— Здравствуйте! Вот привел вам, вашего искателя приключений. – сказал я.
Дальше разыгралась семейная сцена, которую я описывать не буду.
Отец вежливо пригласил меня на кухню.
Мне до конца не верилось, что я вот так просто стою перед ним, уже будучи старше его самого. Он смотрел на мое лицо с благодарностью и некоторой растерянностью, ведь незнакомец-спаситель и ребенок были так похожи…
Я же просто улыбнулся ему и сказал.
-А сын-то у тебя герой…
***
Мы часто живем так, как не хотелось бы нашим родителям. Мы возводим в квадрат и не сомневаемся тем истинам, в которых разочаровываемся с годами. Мы любим и думаем, что любим то, к чему, зачастую, так и не приходим в итоге, но забываем о том и о тех, кто рядом. Забываем о тех, кто нуждается в том, чтобы их помнили.
Мир полон иллюзий, полон реалий. Давайте будем теми, кто мы есть. Давайте не забывать тех, кто для нас в детстве был настоящими героями.

Как всем известно кошки всегда гуляют сами по себе. Это самая главная и неизученная черта этих замечательных существ. Поэтому сегодня, в самом начале своего блога я хотел бы поговорить с вами, усатые полосатые мои, о таком дивном побочном явлении человеческой жизни, как свобода.
Что есть свобода? Что мы вкладываем в это значение? Что чувствуем, когда произносим это, казалось бы обычное, слово?
Сегодня вечером, выйдя из своего уютного дома для традиционной вечерней пробежки, я бежал по освещенному фонарями городу и думал над тем, что вы сейчас читаете. И знаете что? Я не могу вам вот так взять и ответить на вопросы, что сам задал выше. Может тем и определяются рамки нашего бытия, что мы находимся в вечном сомнении.
Во время пробежки я потянул ногу (сейчас уже все хорошо, так что за меня не переживайте), поэтому возвращался домой не бегом, а медленно ковыляя по улицам нашего замечательного Майкопа и думал, думал, думал….
Знаете, года два назад довелось мне путешествовать по земле-матушке нашей. Будучи проездом в Калининграде – замечательный горд к вашему сведению – я вышел из поезда дабы размять затекшие косточки. Не поверите что случилось дальше! Я завел разговор с бродягой, который сидел на лавке у перрона. Хоть раз пробовали? Да, с самым настоящим «БОМЖом» (ох, как не люблю это слово). И речь у нас зашла именно о свободе, а о чем еще можно говорить с бродягой? Конечно ничего путного из этого разговора я так и не вынес, ибо мужичок был в меру «весел», а мой мозг находился во временной атрофии (побочный эффект путешествия в поезде). Но! Когда я прямо спросил этого человека: «Вот по-твоему, что такое свобода?», он ответил просто и долго не размышляя: «Свобода? Свобода – это там!» и махнул рукой в сторону Польши.
Не знаю намеренно он это сделал или нет, но я, хромая и вспоминая этот случай, задумался. А ведь верно. Хорошо там, где нас нет. Вот и свобода там, где нас нет. Выходит так.
Мы сами ставим себя в рамки. Говорим себе чего можно и чего нельзя, или слушаем наставления других. Само наше существование проходит в рамках вселенского эксперимента, где мы – точки-переменные, взятые в квадратные скобки.
Свобода – это не прихоть. Свобода, на ровне с рождением, нельзя назвать даром. Мне вообще кажется странным, что мы ограничиваем это слово строгими, как мне кажется рамками, не задумываясь над абсурдностью этого действа. «Лишь тот равен другому, кто это доказывает, и лишь тот достоин свободы, кто умеет завоевать ее. Есть много видов свободы. Есть Свобода Гения, и есть крайне узкая свобода повес, — говорил мой любимый Бодлер и был прав, описывая тысячную часть свободы.
Придя домой я еще долго думал. И знаете что? Я не могу судить кто скован оковами, а кто свободен как ветер, так как и сам в полной мере на могу себя назвать таковым, но единственное, что я знаю о свободе – её нужно попробовать…